* * *

…В этот день дождь лил как из ведра. Выйдя из авто­буса на улице Декабристов, я свернул на улицу Писарева. Пробирал холод. Осень, хмурая и промозглая, вступила в свои права. У нас на юге сентябрьский дождь может разве что слегка сбить нестерпимую жару. Мне же холод пришелся как нельзя кстати, поскольку погода располагала к творче­ству. Наверное, поэтому мне так легко работалось в архиве.

Ранние сумерки опустились на город. Поравнявшись с мас­сивным кирпичным зданием, я остановился. Ловлю себя на том, что каждый раз, проходя мимо, я останавливаюсь и оки­дываю взором его величественные своды. Старинная мастер­ская императорских театров. Здесь когда-то творил абхазский князь – художник Чачба, чье имя и слава обошли весь мир. Здесь он писал декорации для знаменитых петербургских им­ператорских театров. Удивительное совпадение: совсем рядом сейчас живет другой абхаз – мой друг Георгий. И еще одно совпадение: в полсотне шагов от этих мастерских Георгий получил свою скульптурную мастерскую...

Поднявшись по широкой парадной лестнице на пятый этаж, я позвонил в дверь знакомой квартиры. С моего зон­тика стекали струйки воды. Дверь открыл сам хозяин.

– О! Здравствуй, дорогой! Заходи, заходи скорей, ты весь промок – дождь сегодня.

– Не так страшен дождь, как холод, – сказал я, вешая плащ.

– Все это ты позабудешь сразу, как услышишь, что я тебе расскажу. Сумеешь написать об этом – будет отлично! Вчера целый день ждали твоего прихода. Ты бы хоть позво­нил. Если бы пришел вчера, я бы тебя познакомил с одним интересным человеком. Сейчас "он работает неподалеку, есть его телефон, надо ему позвонить, пока ты тут.

– Оставь дела на потом и завари чайку – мне бы со­греться…

– Не только чай, но и белое поставлю, если ты возь­мешься за эту тему, – ответил Георгий и снова взялся за свое.

– Чудак человек, мне сейчас не до других тем, разве не видишь, что я свою-то довести до конца не успеваю, – ска­зал я.

– Это удивительная история,– не унимался Георгий,– если только ты ее услышишь, мне уже не надо будет тебя уговаривать. Если, конечно, я достаточно хорошо тебя знаю. Этот человек рассказал мне об одном необыкновенном раз­ведчике и, думаю, будет справедливо, если о нем узнают все. Есть на редкость удивительные факты. По рассказу, челове­ком он был незаурядным.

– Если у меня и найдется время – не стану, да и не могу тебя обнадеживать. Я же никогда не писал о войне. Одно могу обещать твердо: раз уж на самом деле был такой человек, то историю о нем я доведу до какого-нибудь писа­теля, кому близка тема войны, – пообещал я Георгию, видя,

с каким энтузиазмом он говорил и как его взволновало услы­шанное.

– Прекрасно, только сначала ты сам выслушай его до конца, а там как знаешь, – сказал Георгий и принялся наби­рать номер телефона...

– Вот, застал! – радостно воскликнул Георгий и хлопнул ладонью по столу. – Анатолий Львович, тут у меня журна­лист один. Приезжай скорее, заодно чайку попьем.

Георгий положил трубку и, ударяя в ладоши, громко за­тянул «Песню о герое Уазбаке». Глядя на него, я не мог удержаться от улыбки. Он стиснул меня в объятиях, потом поднял и закружил. Георгий всегда так делал, когда был в хорошем настроении. Немного успокоившись, он вспомнил, что обещал поставить чай, и пошел на кухню. Пока он от­сутствовал, я залюбовался глиняными статуэтками работы моего друга, которыми были уставлены шкафы и серванты.

Позвякивая посудой, вошел Георгий. Едва мы сели за стол, раздался звонок в дверь.

– Пришел, пришел, это наверняка он, – Георгий бро­сился встречать гостя.

Из прихожей донеслись обрывки оживленного разговора. В комнату вошел рослый человек. Моя рука утонула в его протянутой руке. Приветливо глядя на меня, он произнес:

– Будем знакомы, Анатолий Львович Смирнов. Во время войны был разведчиком, а теперь настройщик фортепьяно.

Представился и я, потом мы сели за стол.

– Белого? – предложил Георгий.

– Сердечко пошаливает, но за компанию можно. За встречу! – произнес Анатолий Львович и опрокинул стопку.

– Еще по одной? – предложил Георгий немного погодя.

– Хватит! – ответил Анатолий Львович, отодвигая рюм­ку, и добавил: – Во время разговора об Ампаре душа к этому не лежит. Ампар – ах, какой парень был!

– Да, Георгий говорил мне, что вы много о нем расска­зывали. Расскажите и мне.

Анатолий Львович печально вздохнул и начал:

– Такого человека я в жизни не встречал. Мы познако­мились на берегу реки Свирь. Вот как это произошло.

67-я стрелковая дивизия была сформирована в 1941 году из остатков наших разбитых частей. В дивизию вошли 9-й, 452-й, 719-й стрелковые пехотные полки, 3-й артиллерийский полк, батальон связи и другие. Мы держали оборону на пра­вом берегу реки Свири. Это была интенсивная оборона – по ту сторону реки фашисты, по эту – мы. Линия обороны на­чиналась со знаменитого Лодейного поля и тянулась на три­дцать километров к Ленинграду вдоль Свири до Ладожского озера.

До нашего участка фронта частенько доходили слухи о примерах героизма, которые показывали разведчики 452-го, 719-го, 9-го полков. За все то время, пока мы держали обо­рону в этом районе, а это без малого три года, тяжелее всего приходилось полковым и дивизионным разведчикам. Именно им каждый день приходилось смотреть смерти в глаза, имен­но они в первую очередь переносили весь кошмар передовой, не поддающийся никакому описанию. Так как в штабе еже­дневно должна была быть свежая информация о противнике и его замыслах, разведчикам приходилось все время пред­принимать смелые и сложные вылазки за линию фронта. Их задача осложнялась тем, что каждый раз они должны были переправляться через реку шириной в четыреста–пятьсот метров. На занятой врагом территории их ждали испытания похлеще, чем переправа: заграждения из колючей проволоки, минные поля, настолько напичканные минами, что шагу не­возможно было ступить. Миновав все это, они должны были взять «языка», нередко ценою жизни многих боевых това­рищей. В завершение операции им еще предстояло этого «языка» живого доставить к своим.

В то время я был разведчиком штабной батареи 3-го ар­тиллерийского полка. Перед разведкой была поставлена за­дача неусыпно наблюдать за действиями врага, так как пе­реправься противник незаметно через Свирь – и оборона Ле­нинграда осложнилась бы еще больше. Об этом знали все, и потому внимание и бдительность были максимальными.

Во сто крат легче с боем продвигаться вперед, чем неиз­вестно сколько стоять на месте, в бессильной ярости видя, как под массированным огнем артиллерии и авиации про­тивника замертво падают твои боевые товарищи. И от со­знания собственного бессилия, от невозможности отомстить врагу за погибающих на твоих глазах товарищей в такие минуты не хотелось жить. Это было тяжким испытанием для нас. Нужно было обладать нечеловеческим терпением...

Да, я отвлекся от главного. Итак, у нас было специаль­ное задание – вести постоянное наблюдение за врагом и при­крывать разведчиков нашей дивизии, которые находились поблизости и уходили в неприятельский тыл. Если разведку обнаруживали, мы отрезали врага шквальным огнем, не подпуская его к нашим разведчикам. К счастью, такое случалось не часто...

* * *

На нашем участке фронта было немало отчаянных раз­ведчиков. Слухи то об одном, то о другом доходили до нас. Но одно имя – разведчика 719-го полка Ампара – стало пря­мо-таки легендарным. Оно не сходило с уст у бойцов. «Раз­ведчик Ампар» – вот все, что о нем знали. Никому не из­вестно было, кто он и откуда. Я тогда был совсем еще молод, всего 19 лет, романтика кружила мне голову, я был полон патриотизма и стремления к подвигу. Мне очень хотелось хотя бы раз видеть живого Ампара, этого овеянного славой человека.

И вот однажды, то ли в январе, то ли в феврале 1942 года, когда наш наблюдательный пункт был расположен в районе дислокации 719-го полка, группа бойцов, среди которых был я, пришла в землянку к этим героям-разведчикам. Был там и человек, встречи с которым я ждал так долго – «разведчик Ампар». Высокий, стройный, прекрасно сложенный. В нем сразу было видно горца. Он только что вернулся после удач­ной операции, привел двух «языков». Командование награ­дило его за эту операцию высокой наградой, только не по­мню, какой именно. За первую разведку с него была снята судимость и срок за уголовное преступление.

– Как?! Какая судимость? – изумился я.

– Погоди, не торопись, я вернусь к этому, – сказал Ана­толий Львович и продолжил рассказ.

– Да, это была наша первая встреча, впервые я воочию увидел легендарного человека. Радости моей не было преде­ла. С тех пор еще больше возросла слава Ампара. Никто не мог одолеть его. Он был неуловим, ловок, находчив, в опас­ности проявлял невероятное мужество и самообладание, ^ради спасения товарища всегда был готов пожертвовать собой. Он выполнял любое поручение командования. Однажды я услы­шал такой рассказ. Командованию 7-й армии срочно понадо­бился «язык». Сам командарм прибыл в штаб 719-го стрел­кового полка и сказал, что нужен не просто «язык», а именно офицер, и желательно штабной.

Выполнить задание Ампару не приказали – его попросили. Он без колебаний согласился. Конечно, мог и не согласить­ся – ведь он только что вернулся с трудной операции и ну­ждался в отдыхе. Это правило соблюдалось в разведке неукоснительно. Ампар и здесь остался верен себе и, тут же собравшись, растворился в ночной тьме.

Для того, чтобы обезопасить ночных разведчиков, саперы заблаговременно прокладывают им дорогу, очищая тропу от мин и проволочных заграждений. Помимо этого, есть еще специальная группа прикрытия из автоматчиков. Они все прикрывают группу захвата, в которой должно быть не менее трех человек. Ампар же часто шел в разведку один. В начале войны на Это решались очень немногие. Да и командование не всегда одобряло одиночные вылазки, так как малейший просчет мог поставить под удар исход операции. А это было похуже, чем остаться без «языка».

Вот и в ту ночь Ампар пошел в разведку один... Прошло двое суток, а он все не возвращался. Стали уже подумывать, что он погиб или перешел на сторону врага. Некоторые штаб­ные офицеры даже поспешили упрекнуть командира полка за то, что он поручился за Ампара.

Но Ампар вернулся. Вернулся утром на третьи сутки, окровавленный, весь в синяках и ссадинах, в изодранной в клочья одежде. Шел. он, ведя перед собой ошарашенного фашистского штабного офицера со связанными за спиной ру­ками…

Позднее Ампар рассказал друзьям, как было дело. Ока­зывается, фашисты сразу его заметили. Он же, ничего не по­дозревая, перешел линию фронта и, находясь на территории противника, шел и обдумывал, как лучше взяться за дело, когда неожиданно напоролся на засаду. Силы были слиш­ком неравны. От сильного удара прикладом автомата по затылку Ампар потерял сознание. Тут же фашисты жестоко избили его, хоть он и был без чувств. Поручив двум сол­датам доставить его в штаб на допрос, офицер ушел. Пока те тащили его волоком, Ампар пришел в себя. Мгновенно оценив обстановку, он молниеносно разделался с солдатами. Потом, углубившись в тыл противника, скрылся в лесу. Не­трудно представить, что творилось во вражеском стане. Че­ловек, только что схваченный ими и избитый до потери со­знания, исчез, словно невидимка, уничтожив при этом двоих солдат. Поскольку все происходило у самой линии фронта, тут же прочесали весь район. Открыли беспорядочную стрель­бу. Но все попытки найти его были тщетны. Ампара и след простыл. Фашистам и в голову не приходило искать его у себя в тылу.

Немного погодя Ампар вышел из леса и двинулся к не­приятельскому штабу. Не позавидуешь тому, кто попытался бы ему помешать. Ярость его усиливалась тем, что вот уже целые сутки у него маковой росинки во рту не было. То и дело темнело в глазах.

Близилось утро. В помещении штаба горел свет, но там никого не было видно. Ампар начал терять самообладание. Он стал помышлять о том, чтобы неожиданно ворваться в штаб и, в крайнем случае, уничтожить его, как вдруг по­казался офицер. Ампар ястребом подлетел к нему. Короткий сильный удар по затылку – и враг на земле. Ампар связал его и, засунув кляп в рот, взвалил на плечи, словно мешок, и стал спускаться к реке. Добравшись до берега, он привязал «языка» к бревну и переправился по ледяной воде к своим...

* * *

Однажды за успешное выполнение боевого задания мне дали пять суток отпуска. Трудно сейчас представить, что для нас значили тогда эти пять дней отдыха. Место, отведенное для отдыха бойцов, было расположено в 10–15 километрах от линии фронта в сосновом бору. Здесь могли передохнуть солдаты и сержанты, особо отличившиеся в боях. В этом месте было удивительно тихо и спокойно. И вот удача! Ут­ром того же дня приехал сюда и Ампар. Я об этом и мечтать не смел. Мы уже были знакомы, а здесь еще больше сбли­зились. Он был лет на десять старше меня, но из прирожден­ного чувства такта он даже намеком не позволил себе дать мне почувствовать разницу в годах, более того – принял меня как родного. Мы поставили наши кровати рядом и бе­седовали ночи напролет. Он рассказывал мне удивительные вещи, из скромности говоря о себе в третьем лице.

Мы с ним договорились устроить маленький концерт. Я неплохо играл на гармошке, которая тут же нашлась. Во­век не забуду, как под мой аккомпанемент Ампар танцевал лезгинку. Это было потрясающее зрелище. Я и сам до этого не раз видел, как пляшут кавказцы. Но такое!..

Пятеро суток пролетело незаметно. Я вернулся в свою часть, он в свою. Но эти дни навсегда остались в моей па­мяти. За это короткое время из рассказов Ампара я узнал о нем многое: о том, что до войны он сидел в тюрьме, совер­шил много ограблений...

– Неужели? – я был неприятно удивлен.

– Да, оказывается, он был вором. До начала войны сидел в лагере под Воркутой за ограбление. Ограбил военный банк вместе с друзьями то ли под Баку, то ли под Харько­вом. У них была целая шайка. Для совершения налета Ампара переодели в форму подполковника. Все сделали очень быстро, не дав охране опомниться. Но всех потом задержали. Ампара приговорили к высшей мере. Затем приговор был заменен двадцатью пятью годами тюрьмы.

Когда началась война, Ампар попросился на фронт, но начальник тюрьмы наотрез отказал ему. Ампар понял, что просить бесполезно, и решился на побег. Лесами вышел в район Вологды. Там был расположен 719-й стрелковый полк. Ампар был без всяких документов, его задержали, и уста­новлением его личности занялся особый отдел. Ничего не утаивая, Ампар рассказал всю правду, но кто бы ему пове­рил! До выяснения личности Ампара, по его просьбе, послали в проверочную разведку, за ним было установлено наблюде­ние. Он привел «языка», а тем временем пришел ответ на запрос об Ампаре с предписанием немедленно арестовать его и вернуть в места лишения свободы. Однако вмешался ко­мандир полка Герой Советского Союза Мешков и оставил его в полку под свою личную ответственность. Таким образом, на дальнейшую судьбу Ампара повлиял человек, имевший большой опыт и прекрасно разбиравшийся в людях – пол­ковник Мешков. Он-то и спас Ампара. Но, к сожалению, до поры до времени...

Однажды я спросил Ампара:

– Для чего тебе понадобилось проситься на фронт, си­дел бы себе спокойно в камере и горя не знал, а тут кто знает, сегодня погибнешь или завтра?

– Знаешь ли ты, что значит для меня одна минута на свободе? Пусть меня растерзают, пусть прольется моя кровь, я все равно буду бороться, воевать за эту свободу. Но не только поэтому я рвался на фронт. В наш дом пришел враг. Я сразу представил родных и близких, мать и отца, сосед­ских детей... Пусть их другие защищают, да? Ампар, сказал я себе, вот когда нужен твой подвиг, если ты настоящий муж­чина, а ты сидишь здесь и хлебаешь баланду. И решил я во что бы то ни стало попасть на фронт. Но кто отпустит? Я и сбежал.

– Скажи, кончится война, что будешь делать? – спро­сил я.

– Кончилась бы война – уехал бы сразу домой, пришел бы в родное село. Соскучился по родным местам. Вот удивятся сельчане, увидев меня с наградами на груди! Не по­верят наверняка и подумают: вот Ампар снова задумал что-то неладное. Но теперь я другой человек. То было по молодости – лихой был, горячий. Как бы тебе объяснить? Раз я Ампар – значит, нет для меня никакой опасности, ни­чего не боюсь, понимаешь? Идти на «дело» я очень любил. Нужна была ловкость, хитрость, отвага – все это было мне по душе. И; сколько помню, ни разу сердце у меня не дрог­нуло. Мои «дружки» хорошо это знали, поэтому еще юнцом меня втянули в шайку. Тогда мне казалось, что лучшего и желать не надо. Но к старому возврата нет. Стыдно вспо­минать, на что я тратил годы и силы. Теперь я обязан вы­ложиться весь, показать все, на что только способен, не жа­лея ни сил своих, ни себя самого. Надо искупить прошлое...

Ампар был общительным человеком. Хорошо помню, с ка­кой радостью он встречал нас, когда мы приходили к нему. Во время этих встреч он прежде всего заботился о том, чтобы накормить нас. Голод тогда лютовал. Цинга косила людей, как траву. О мясе никто и не мечтал. Для Родины это было тяжелейшее время. Да, именно в такое время, ко­гда каждый берег свой кусок хлеба, Ампар с друзьями вы­кладывали перед нами свои припасы. За стол Ампар всегда садился последним. А на столе-то что было – теплая водич­ка, да, миска обыкновенной теплой водички, подслащенной кусочком сахара, да накрошенный кусок хлеба! А после та­кого ужина Ампар незаметно создавал веселую атмосферу, и у всех поднималось настроение.

Ампара и его товарищей называли смертниками. Два-три раза в месяц, а то и чаще ходили они в разведку. И с ка­ждым разом из их рядов убывало по одному-два человека. Гибель профессионального разведчика – это сильный удар для всего полка и даже дивизии...

* * *

В начале 1944 года прошел слух, что Ампар погиб. Эта новость сильно опечалила нас всех. В ту ночь 719-й стрелко­вый полк вел ожесточенную перестрелку с врагом. Мы тоже вели огонь, подавляя огневые точки противника. Но нам и в голову не приходило, что все это предназначалось для обеспечения успеха разведки, ампаровцев.

Как мне стало известно позже, то ли на вторую, то ли на третью ночь после гибели Ампара фашисты во весь го­лос кричали по радио: «Мы уничтожили вашего Ампара! Мы убили вашего Ампара!» Впрочем, они и до этого каждый день угрожали по радио: «Мы убьем вашего Ампара!» Наши тоже по радио отвечали им, а иной раз микрофон давали са­мому Ампару, и он кричал им: «Эй, фрицы, вам никогда меня не поймать, собаки!..» И добавлял: «Завтра в таком-то квадрате буду проходить вашу границу, ждите меня!»

И действительно, на следующий день он, как и обещал, переходил в указанном квадрате линию фронта и, возвра­щаясь, обязательно приводил «языка». Сначала это вызывало у фашистов замешательство, потом ярость.

Потому-то они и ликовали. Им удалось наконец уничто­жить нашего Ампара. Они наверняка знали его в лицо. Что греха таить, были у нас и предатели, перешедшие к против­нику. Из-за них военная тайна назавтра становилась извест­ной ненавистному врагу.

Агитация у фашистов была на высоком уровне. Все время разбрасывались листовки, умело использовались все возмож­ности радио. Изменникам обещали всяческие блага, райскую жизнь, и некоторые попадались на их приманку. Как правило, это были жадные, корыстные негодяи, ради выгоды готовые продать родную мать... Наверное, от одного из таких шкур­ников и получили фашисты фотографию Ампара. Ведь бойцы иногда фотографировались, чтобы отправить снимки родным. А может быть, его знали по газетным снимкам. Сейчас труд­но установить истину, но фашистам, будь они трижды про­кляты, лицо его было знакомо – это бесспорно. Там, за ли­нией фронта, у них проходила высоковольтная линия. На од­ном из ее столбов они и повесили Ампара так, чтобы нам было видно. Потом, как я уже говорил, начали свой собачий радиолай, с нескрываемой радостью сообщая о том, что им удалось уничтожить нашего героя.

Это была огромная потеря не только для нашего полка, но и для всей дивизии. Для всего командования это был сильный удар, потому что когда Ампар был среди разведчи­ков, куда бы они ни пошли, каким бы трудным ни было за­дание, при любой опасности им передавалась его смелость и отвага. Ампар выводил своих разведчиков из самых, каза­лось бы, безнадежных положений. Да и командиры, перед тем как принять решение, нередко советовались с Ампаром, зная его огромный опыт. Словом, страшную гибель Ампара переживали все – ведь он был своеобразным символом уда­чи. И вот тело Ампара висело на столбе на вражеской тер­ритории, и это было самым циничным глумлением над телом советского воина. Больше всех переживал случившееся пол­ковник Мешков. Он поставил вопрос о том, чтобы возвратить тело Ампара, какой бы трудной ни оказалась эта задача. С согласия командования дивизией было принято решение провести специальную операцию. В ее проведении участво­вала группа дивизионных разведчиков...

Почему же так живо во мне воспоминание об Ампаре? Во-первых, я очень близко знал его, часто общался с ним, во-вторых, он был очень человечен, весел, умел найти подход к людям, и, в-третьих, необычна сама его жизнь: совершив побег из тюрьмы, он не скрывался в лесах, а прямо пришел на фронт, стал лучшим разведчиком и, что еще более уди­вительно, стал легендарным при жизни. Конечно, все это было учтено командованием, когда принималось решение об операции по возвращению тела погибшего героя. Но было принято во внимание еще одно обстоятельство, которое имело государственное значение. Было решено, что оставлять у вра­га тело человека, ставшего своего рода символом, никак нельзя! Тело Ампара выкрали. Не знаю, погиб ли при этом кто-нибудь. Думаю, что нет. Ведь фашистам нужен был сам Ампар, а после гибели им и в голову не приходило, что ко­му-то понадобится его тело. Они и не ожидали такого дерз­кого поступка...

Насколько я знаю, Ампара похоронили со всеми воин­скими почестями в братской могиле в районе дислокации 719-го полка. После войны могилы были перенесены, и сей­час вряд ли кто сможет точно указать место его захороне­ния. Я интересовался не раз, но ничего не удалось выяс­нить…

Недавно я был в Лодейном Поле – там всегда много ту­ристов. Экскурсоводы рассказывают о воинских частях, ко­торые пришли туда после нас. Наши же части в начале 1944 года перевели в Мурманск, но до этого мы целых три года держали здесь оборону – мерзли, утопали в болотах, гибли на этом клочке земли. Об удивительных подвигах за­мечательных разведчиков так никто сегодня и не знает. Ге­роев наших воинских частей, сложивших головы за свободу этой земли, не знает никто из жителей близлежащих районов даже понаслышке. Сколько боевых друзей я похоронил сво­ими руками! Как вспомню – так мурашки бегут по телу...

Смирнов замолчал и некоторое время сидел, погруженный в воспоминания.

– Анатолий Львович, – нарушил я молчание, – огромное вам спасибо за ваш удивительный рассказ. Скажите, пожа­луйста, как можно организовать поездку в те места?

– Если есть машина, то никаких проблем,– ответил он.

– Поедете с нами?

– А как же, очень хочется взглянуть еще раз на эти места...

Мы договорились, что если мне удастся организовать ма­шину в ближайшую субботу, то поедем.

* * *

…В субботу и воскресенье шел проливной дождь. С ма­шиной меня подвели. Заканчивался срок моей командировки, пора было возвращаться домой. Но обидно было бы не уви­деть мест, где сражался Ампар. Рассказ Анатолия Львовича поразил меня настолько, что я решил во что бы то ни стало довести дело до конца. Но я уже отчаялся и места себе не находил. В одну из таких минут отчаяния я и позвонил Ана­толию Львовичу.

– А-а-а, если б ты и не позонил, я все равно собирался через Георгия передать тебе новость. Я нашел последнего командира Ампара...

– Неужели?!

– Да, капитан Карнопелов Николай Семенович. Он жи­вет здесь, в Ленинграде, и супруга его Анна Матвеевна тоже знала Ампара, она была медсестрой в том же полку. Сло­вом,, мы встретились. И машину свою я отремонтировал, те­перь можно ехать куда угодно. Если погода позволит, возь­мем с собой и Николая Семеновича. Да, да, послезавтра спо­заранку заглянем по дороге ко мне на дачу и двинемся в путь. Предупреди Георгия, чтоб был готов. Я тоже буду ему звонить, но на всякий случай... До свидания.

* * *

...И вот машина несется по асфальтовому шоссе через лес. Пролетают деревни Янино, потом Синявино, Путилово, множество поселков. Солнце ярко светит на чистом небо­своде. В его лучах сверкает обильная роса на густых кронах гигантских сосен. Природа радуется и ликует.

– Чудный выдался денек! – застясь от солнца, прогово­рил Николай Семенович.

– Когда имеешь дело с хорошими людьми, обязательно повезет, – с улыбкой пояснил я.

– Действительно, в тот день, когда Анатолий Львович предложил мне поехать е вами, хлынул такой ливень, что я даже расстроился, но из уважения к памяти Ампара не смог отказать. К тому же у меня бессонница, ворочаюсь до рассвета, а на другой день ко сну клонит. Видать, старею, братцы..,

– Николай Семенович, не то что вы, а и мы уже сла­баки, что тут удивительного, – возразил Георгий.

– Не в возрасте, видно, дело-то. Вот к примеру, пока­зывали как-то по телевизору ансамбль долгожителей-абхазов. Они вот все успевают – и трудиться, и балагурить, и петь, и танцевать. Ни сердце не болит, ни голова. И этот ансамбль даже завоевал главный приз фестиваля этнографических коллективов в Венгрии, – вставил Анатолий Львович.

– Главное, наверно, в крови человека. Если кровь креп­ка, и плоть не дряхлеет, – сказал Николай Семенович. – У Ампара, видно, кровь была настолько сильна, что давала ему возможность побеждать любые трудности. Раны у него заживали удивительно быстро, никакой там грипп не при­ставал к нему. Этот человек, преодолевавший в холод и сту­жу громадные расстояния через болота, не боялся никакой простуды. .

Решив, что настало самое время, я положил ему руку на плечо.

– Николай Семенович, пожалуйста, расскажите, как вы познакомились с Ампаром. Заодно время скоротаем.

– Об Ампаре я слыхал и до того, как попал в 719-й стрелковый полк. В самом начале он был на передовой в стрелковых частях. Я тогда командовал взводом автоматчи­ков. Но наше командование сделало перестановки в развед­ке, и меня направили в 272-ю дивизию... Затем, когда через некоторое время, будучи еще там, я получил задание воз­главить группу разведчиков 719-го стрелкового полка. Там-то я и познакомился поближе с Ампаром.

Еще в бытность командиром взвода автоматчиков я не­однократно читал в дивизионной газете статьи о героизме Ампара. Один из эпизодов запомнился мне навсегда. В статье говорилось, что Ампар из-за ранения находился в медсан­бате. Там и взял журналист у него интервью. Ампар рас­сказывал о схватке с фашистким офицером. Это было на вражеской стороне, за линией фронта. Отправившись в разведку, Ампар нарвался на этого офицера. Тот оказался, как говорится, крепким орешком. Видя, что справиться с ним не­легко, Ампар, улучив момент, в буквальном смысле откусил врагу палец. Тот взвыл от адской боли и схватился за окро­вавленную руку. В тот же миг Ампар, разъяренный схваткой, заколол фашиста. К своим он вернулся без «языка», но с пальцем офицера.

Этот эпизод поразил меня – потому и захотелось уви­деть Ампара. Впоследствии, когда меня назначили команди­ром взвода разведчиков, я перевел его к себе. Он обрадо­вался, да командиры не хотели отпускать его. Что и гово­рить, какому командиру охота лишаться такого разведчика... И все же я добился, чтобы Ампар вошел в мою группу. Здесь, безусловно, Ампару было лучше, потому что тут были равные ему в сноровке разведчики и между ними уже завя­залась дружба. Там, где он служил раньше, среди личного состава преобладали бойцы намного старше его, их физиче­ские возможности были на пределе и они просто не в силах были работать с ними на равных – уж очень он был неуто­мим и энергичен.

Мне сразу бросился в глаза огромный авторитет Ампара среди разведчиков. С ним солдаты шли на любое задание. В караул, в секрет, куда угодно мигом собирались, лишь бы с Ампаром. Высокий, стройный, смуглолицый, обаятельный, всегда подтянутый, чисто выбритый – словом, любо-дорого было на него смотреть. Где бы он ни был, вокруг него всегда собиралась группа, сразу складывался отличный, спаянный коллектив. Будь то пехотинец, старший или млад­ший по званию – все его очень любили, все ему доверяли, все тянулись к нему. Может быть, он был так популярен из-за невиданной смелости, ведь на войне это качество не­обходимо в первую очередь. Между тем никто никогда не слышал, чтобы Ампар хвастал своим героизмом в стане врага. Наверно, за это его и уважали. Но мне думается, что боль­ше всего Ампара любили за то, что он верил людям и всегда был хозяином своего слова. Мужчина тот, у кого слово не расходится с делом!

Однажды произошел вот какой случай. До меня дошли слухи, что Ампар играет в карты на деньги. Но, основываясь лишь на слухах, говорить с ним, конечно же, было бы нетак­тично. Так можно было разговаривать с кем угодно, только не с Ампаром. Разговор мог быстро перейти на повышенные тона. Поэтому я всякий раз откладывал его. Но вот однажды во время контрольного обхода я заметил какое-то шевеление в кустах. Резко раздвигаю кусты и вижу: игра в самом раз­гаре. Мелькнули деньги. Я прикинул рублей сорок. Ну, что на них можно было купить в то время? Флакон одеколона? Да и где его взять в лесу? Но дело было совсем не, в том. Главное – было грубое нарушение дисциплины. Увидев меня, все тут же дали стрекача. Лишь Ампар остался на месте. Отобрал я у него карты, и мы отошли в сторону.

– Ампар! Больше играть не будешь, – строго сказал я.

– Больше не буду, честное слово, только верните карты.

– Зачем они тебе? – спросил я еще строже.

– Так, для забавы.

После мне рассказывали, как, поднявшись спозаранку, Ампар, умывшись и перекусив, тут же вытаскивал карты из кармана гимнастерки, ловко изображал из них веер, а потом, сунув обратно в карман, принимался за свои дела. И больше я ни разу не слыхал, чтобы после нашего с ним разговора он, хотя бы раз сыграл в карты. Да я и сам был уверен, что никогда в жизни он не нарушит слова. Этим я хотел пока­зать, что обещание было для него законом. Не был бы он Ампаром, если бы не сдержал его. Это знали все и потому особенно тянулись к нему...

– Друзья!– сказал Анатолий Львович, плавно останав­ливая машину. Ровно половину пути мы проехали. Как насчет небольшого привала?

Мы вышли размяться.

День был чудный, дышалось легко. Очень довольный тем, что мы проехали уже полпути, я проводил взглядом проле­тавшую над лесом стаю птиц. Видимо, и они радовались по­гожему дню, от того и щебетали вовсю.

Анатолий Львович взял губную гармошку.

– Во время войны подарили, – пояснил он и начал играть. Играл он действительно хорошо. Потом сказал нам с Георгием: – Когда мы с Ампаром были в «доме отдыха», он все время тихонечко напевал какую-то песню на своем языке. Я каждый день ее слышал по нескольку раз, да вот позабыл, не могу вспомнить мелодию...

– Может, это была песня о раненом? – спросили мы.

– Напойте, может, это она и есть, – сказал Анато­лий Львович и приготовился аккомпанировать. Мы с Геор­гием затянули одну песню, но он отрицательно покачал го­ловой. Мы стали напевать другие абхазские мелодии...

У Анатолия Львовича был исключительно тонкий слух, и все мотивы он тут же повторял за нами.

– Подумайте, может, еще что вспомните, – предложил Николай Семенович.

– Вот тебе раз! «Гудису» забыли, – сказал Георгий.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Анатолий Львович, придвигаясь к нам.

Запели вступление. Анатолий Львович тут же подыграл нам и одобрительно кивнул. Звуки гармони внесли мелодию песни о Гудисе в сосновый бор...

* * *

– Да, – продолжил рассказ Николай Семенович, когда мы снова двинулись в путь. – Ампар никогда не стремился ничем выделиться, поэтому работать с ним было всегда легко. Скажем, в сложной ситуации, когда мне самому было трудно принять верное решение, его помощь всегда оказывалась кстати. Его природным организационным способностям мож­но было позавидовать. До сих пор не могу взять в толк, как случилось, что последняя операция была проведена по за­мыслу Гнедикова и как допустил Ампар, что именно он ру­ководил операцией. Да, да, Гнедиков, не считаясь с мнением товарищей, взял на себя все руководство боевым заданием. Ампар не стал оспаривать его решения, вот и все. Хотя те­перь уже никто не знает, как было на самом деле, нам остались лишь догадки и предположения. Ведь в живых из участников той операции уже никого не осталось.

– Николай Семенович! Расскажите нам, пожалуйста, как погибли разведчики. Нам Анатолий Львович рассказывал, но то были лишь некоторые детали и разрозненные эпизоды. По­скольку вы были их командиром, то наверняка помните по­дробности, – обратился я.

– Почему вы считаете, что я должен помнить подробно­сти? С тех пор, милок, сорок с лишним лет прошло. Ну ладно, начнем с того, как я их готовил. Предварительно мы готовили легенду – сценарий, где были указаны действия ка­ждого разведчика в отдельности. Каждый был в ответе за кого-то, то есть была надежная подстраховка. Своего подо­печного живым или мертвым он обязан был из любого ада доставить к своим. Возвратиться, оставив разведчика у врага, нельзя, будь он даже изрублен в куски. Это было законом. После этого устраивали репетицию, отрабатывая в деталях действия каждого бойца на вражеской территории. Огромное внимание уделялось закалке. Разведчики подолгу стояли по горло в воде, скопившейся в воронках от авиабомб. Не спо­рю – метод был жестоким, но необходимым. Ведь во время разведки им приходилось переплывать холодную Свирь, мок­нуть в болоте, отсиживаться в воронках...

Представьте себе: десять человек сегодня должны пере­правиться через реку, да еще с кабелем. Вы спросите – а ка­бель-то зачем? В том-то и дело. В задачу ведь входит «язы­ка» взять. А как этого самого «языка» переправить без шума в белую ночь, когда так светло, что хоть газету читай? По­тому и брали кабель со специальными захватами на концах. К ним привязывали «языка». На берегу сидел человек, ко­торый после условного сигнала начинал подтягивать кабель, наматывая его на катушку. Получалась как бы лебедка. Вот так и переправляли связанного «языка» без всяких усилий и шума. Без таких военных хитростей немыслима была раз­ведка.

Разведчики готовились к проведению операции основа­тельно, осмысленно, долго, кропотливо. Еще за 10–15 дней до начала они скрупулезно изучали вражеский объект. С по­мощью артиллеристов они раскрывали огневые точки про­тивника, устанавливали график смены караулов, изучали и запоминали каждый кустик; Это было необходимо для про­ведения любой операции.

Случалось, что противник подбрасывал нам дезинформа­цию. Был такой случай. Агентура доставила сведения, что перед фронтом нашей дивизии появилась бронедивизия Ла­госа– хитрого и коварного генерала. Это уже было серьезно. Перед разведкой была поставлена задача: установить, на­сколько эта информация/соответствует действительности. Если агентурные сведения подтвердятся, то нашей дивизии при­дется готовиться к отражению атак. Сроки выполнения опе­рации самые сжатые, времени в обрез – ведь враг ждать не будет. А тут июнь, знаменитые белые ночи. Как ни маскируй разведчика, его силуэт непременно вырисовывался над водой. Лодка исключалась категорически – это отличная мишень для прицельной стрельбы неприятельских артиллеристов, а уж они, поверьте, дело свое знали.

Посылаю сегодня в разведку пятнадцать человек–воз­вращается тринадцать, назавтра посылаю десять человек – возвращается семеро. От этого кошки на душе скребли! А как же быть, когда знаешь, что заведомо посылаешь людей на верную гибель? А тут еще командование не дает покоя, постоянно требует скорейшего выполнения задания. Как на грех, в небе ни облачка. Думали мы, думали – так ни до чего и не додумались. И в этом труднейшем положении сно­ва, как палочка-выручалочка, появился Ампар. Он предло­жил сшить из немецких плащ-палаток комбинезоны. Так и сделали. В комбинезоне были прорези для глаз, ушей, носа и рта. Разведчик, войдя в воду в таком комбинезоне, тут же исчезал из виду. Так вот, облачившись в комбинезоны, наши разведчики вошли в воду. Спустя некоторое время боец, сле­дивший за кабелем, шепнул мне: «Есть сигнал». Я приказал тянуть спокойно, не торопясь. Он стал наматывать катушку. Но что такое? Кабель весь вытянут, а никого нет! Время идет, а с того берега никаких вестей.

Я не сводил глаз с того берега. Вдруг мне почудилось, что там что-то зашевелилось. Я дал команду артиллеристам открыть заградительный огонь. Как потом выяснилось, огонь этот оказался очень своевременным. Разведчики доставили документы, подтверждавшие, что Лагоса там нет. Задание было выполнено. Потом мне рассказывали, что происходило на вражеской стороне. Бесшумно крадучись, наши разведчики прибыли на место, и тут увидели караульного, который, стоя на бруствере траншеи напряженно вслушивался и огляды­вался – верно, почуял что-то неладное. Ампар, как тень, под­крался к нему сзади. Часовой стоял все в том же оцепенении, как вдруг, инстинктивно почуяв опасность, резко повернулся и увидел прямо перед собой сущего дьявола. Не только ему, а и мне при виде разведчиков, облаченных в комбинезоны, всякий раз становилось не по себе. Так что комбинезон мог нагнать на человека, не подготовленного к такому сюрпризу, панический ужас. Пока Ампар и часовой «выясняли отноше­ния», разведчик Васильев загнал растерявшихся фашистов в траншею, поливая их автоматным огнем и не подпуская ни­кого к своим. Словом, чудом остались целы. Они навсегда за­помнили насмерть перепуганного часового и, вспоминая этот случай, покатывались со смеху..

– Но как же получилось, что такой человек столь не­лепо погиб? – снова спросил я.

– До сих пор места себе не нахожу. Любое дело, не продуманное надлежащим образом, обречено на провал. В те времена осторожность и предусмотрительность необходимы были вдвойне. Командир группы разведчиков лейтенант Гу­сев был тогда в медсанбате с осколочным ранением. Как раз в это время к нам прибыл лейтенант по фамилии Гнедиков.

Поначалу я колебался, брать его к себе или не брать, но потом мне позвонили и... В общем, я его принял, но без большой охоты из-за его грубости, самонадеянности и высо­комерия. Пришло время идти на задание, а Гусева все нет. Без особого желания с моей стороны старшим группы был назначен Гнедиков. В группу захвата вошли Гнедиков, Ам­пар, Васильев и Иванов. Как я уже говорил, где находился Ампар, там было все в порядке, и я надеялся, что если Гне­диков не справится, то Ампар непременно выручит его. Од­нако все закончилось трагически.

По дошедшим слухам и нашим предположениям дело было так. Углубляясь в тыл врага, группа сделала короткий привал. И тут появились три фашиста. Ампар, оказывается, предложил пропустить первых двух и попытаться бесшумно захватить оставшегося автоматчика. В случае опасности на тех двоих вполне достаточно шестерых из группы прикрытия. Но Гнедиков будто бы сказал: ни в коем случае! Я, мол, здесь лейтенант, я руковожу операцией. И, не дав никому возра­зить, уложил автоматной очередью двоих. Их-то он уничто­жил, но третий успел выпустить сигнальную ракету. Это слу­чилось примерно в двухстах метрах от берега реки. На этот клочок земли фашисты обрушили шквал минометного огня. Вражеские автоматчики, почуяв добычу, бросились в атаку, осветив все кругом ракетами, и на наших глазах стали окру­жать разведчиков. И хотя некоторое время их натиск уда­валось сдерживать нашим артиллеристам, было ясно: раз­ведчикам долго не продержаться. Ампара тяжело ранили, ранен был и Гнедиков. Ампар приказал группе отходить вме­сте с раненным Гнедиковым, а сам остался прикрывать своих, вызывая огонь на себя и отвлекая неприятеля от отходящей группы. Разведчики хотели перевязать ему рану и забрать с собой. Он наотрез отказался.

– Моя судьба решится здесь. Отходите, я вас прикрою.

Разведчики были уже на некотором расстоянии, когда раз­дался взрыв гранаты...

Когда фашисты окружили Ампара, чтобы взять живым, он подорвал себя гранатой. В тот день погибли и его близкие друзья Дима Васильев и Женя Захаров, наши лучшие раз­ведчики. Я был потрясен, но тогда подробностей мне узнать не удалось: утром следующего дня меня перебросили дальше на север...

* * *

– Вот и приехали, – сказал Анатолий Львович и оста­новил машину. Чувствовалось, что он сильно устал.

Все вышли из машины. Мы очутились на берегу реки Свирь; где сорок лет назад насмерть стояли защитники Ро­дины.

– Дальше проезда нет, придется идти пешком вдоль бе­рега, -- сказал Анатолий Львович, протягивая мне резиновые сапоги, которые предусмотрительно захватил для меня, и сам надел свои.

– Пойти-то пойдем, да, боюсь, ничего особенного не уви­дим. Тогда здесь были одни кустарники, а теперь вырос це­лый лес, – сказал Николай Семенович и тоже стал соби­раться.

Вошли в хвойный лес. Почва еще была влажной после дождя. Вскоре мы были атакованы тучами мошкары. Отма­хиваясь от неё, мы углублялись все дальше и дальше в лес. Вот, – сказал Николай Семенович и остановился, глядя себе под ноги. – До сих пор из земли торчат поленья, которые мы подкладывали под колеса машин,

– Погодите-ка, идите сюда. Кажется, я что-то нашел, – сказал Анатолий Львович и присел возле одной воронки.– Да, да, узнаю это место, – и нежно провел ладонью по тор­чавшему из земли сгнившему стволу, покрытому прелой лист­вой. – Вот еще, они грелись у нее в морозы, – и глухой звук от упавшего камешка на насквозь проржавевший, весь в ды­рах металлический предмет, бывший когда-то печуркой, рас­творился в лесной тишине...

Пройдя еще немного, мы повернули направо к берегу реки. Идти стало трудней. Почва в сосняке была очень мяг­кая и рыхлая, ноги вязли, деревья становились все гуще, да вдобавок мошкара не давала покою... Через некоторое время открылась панорама противоположного берега реки.

– Анатолий Львович, как бы подойти к тому месту по­ближе да осмотреть его? – спросил я.

– Для этого надо сделать большой круг – до моста да­лековато. Сегодня не осилим. Завтра встанем пораньше – сходим, посмотрим. А сейчас пора бы подумать о ночлеге – солнце уже на закате.

Возвращаясь, мы вышли к небольшому хозяйству.

– Это называется «дом охотника», здесь иногда бывает место для ночлега, – сказал Анатолий Львович. Поравнявшись с каким-то пожилым человеком, он остановил машину и вышел. Они завязали разговор и вошли в финский дом, стоявший немного поодаль. Мы тоже вышли из машины. По сосняку было разбросано несколько финских домиков. Даль­ше был спуск к реке, и у деревянной пристани было пришвар­товано несколько лодок...

Через несколько минут Анатолий Львович довольный вер­нулся к нам.

– С ночлегом нам повезло, только вот нужно будет съездить в город за продуктами. Местный ларек сегодня за­крыт, – сообщил он и завел машину.

Лодейное Поле – городок маленький. Есть здесь и дома в несколько этажей, и асфальтированная дорога, и кинотеатр, и парки, но такого движения, как в большом городе, нет. Словом, спокойный городишко... Зашли в один из магазинов и, сделав нужные покупки, вернулись назад. Здесь мы за­стали группу охотников. Сегодня, оказывается, был день охо­ты и добыча – огромный лось – лежала в машине. Охотники как раз готовились освежевать его. Руководил ими старший охотник по имени Иван – кареглазый, веснушчатый, грузный, широкоплечий. Он внимательно следил за работой, негромко отдавая распоряжения.

– Вот у него есть моторка, попросите, может, и перепра­вит на тот берег, – сказал Анатолию Львовичу старик, кото­рого мы встретили здесь первым.

Анатолий Львович тут же подошел к Ивану, объяснил цель нашего приезда и высказал просьбу. Я сразу заметил, что просьба Ивану была не совсем по душе – он заметно утомился после охоты. Однако, подумав самую малость, он спустился к реке и завел свою моторку. Потом позвал и нас. Мы с радостью спустились к берегу.

– Больше троих взять не могу, мотор очень слабый, – сказал Иван, как только мы подошли.

– В таком случае я, как самый тяжелый, остаюсь – тем более что место это видел не один раз, –сказал Анато­лий Львович и остался.

Выразив сожаление, мы сели в лодку. Становилось все холоднее, даже утепленный плащ мой не очень уберегал от пронизывающего ветра. Темнело. Солнце вот-вот должно было скатиться за горизонт.

– Вот здесь, – Николай Семенович показал рукой на бе­рег. – Остановите здесь.

Иван остановил лодку и бросил маленький якорь. Мотор заглох. Стало совсем тихо. Мы с Георгием, помогая друг другу, сошли на берег. Последние лучи заходящего солнца ярко подсвечивали небосклон. «Солнце мертвых», – поду­мал я.

Не желая выходить из лодки, Николай Семенович предло­жил нам пройти шагов двадцать от берега.

– С того берега я видел это место, там погиб Ампар, там пролилась его кровь... Возьмите горсть земли отсюда. Воз­ложите ее на могилу отца и матери.

Морозная волна прокатилась по моей спине, шевельнула волосы на затылке. Я посмотрел на Георгия. Глаза его увлажнились.

…Земля была твердая, глинистая. Мы стали ковырять ее руками.

– Вот, возьмите, – Иван подал мне весло.

Я воткнул весло в землю, и тут же Георгий щелкнул фо­тоаппаратом. Мне хотелось, чтобы в кадре оказался и Ни­колай Семенович, но в этот момент он как будто случайно отвернулся.

…Когда мы шли к лодке, я взглянул на Николая Семе­новича. По его впалым щекам катились слезы...

* * *

Настал вечер. В «доме охотника» горел яркий свет. Ана­толия Львовича в нашей комнате не было. Оказалось, что он ушел в баньку, которая стояла немного в стороне от фин­ских домиков. Мы собрались было последовать его примеру, как навстречу нам вышел он сам – раскрасневшийся, распа­ренный. Какие-то юноши и девушки плясали во дворе под гармонь. Приблизившись к ним, Анатолий Львович попросил инструмент у белобрысого паренька. Накидывая на плечи ремни, он обратился к обступившей его молодежи:

– Ребята, вы знаете, какие трагедии разыгрывались во время войны на этом самом месте, сколько людей обагрили своей кровью вот эту самую землю? Ее защищал и здесь сложил голову легендарный разведчик, абхазский парень Ам­пар. Сегодня мы привезли сюда его земляков, чтобы они увидели место, где он погиб, и увезли на его родину горсть политой его кровью земли. Давайте-ка в память о нем и о многих других споем песни тех военных лет.

Приподняв гармонь, он изо всей, силы растянул меха, и его толстые пальцы удивительно ловко забегали по кноп­кам…

* * *

– Выпьем за них, как за живых, – произнес Николай Се­менович. От волнения у него слегка дрожала рука. Потом, повернувшись ко мне, он спросил:

– Ты не понял, почему я не захотел там фотографиро­ваться?

Я отрицательно покачал головой.

– Кто знает, сколько прекрасных жизней оборвалось при выполнении боевых заданий, которые проводились по моему личному приказу. Сколько раз я был уверен, что посылаю их на верную смерть. Но иного выхода у меня не было, да и у них не было – дрогнуть сердцем не имел права никто. Но все равно, виновен я или нет, а вот живу до сих пор. А они – мне трудно говорить о них... В общем, поэтому я и не смог фотографироваться, стоя на земле, политой их кровью...

Необычной была эта ночь. Давно пробило двенадцать, но нам не спалось. Нахлынувшие воспоминания разбередили ду­шевные раны ветеранов.

Накинув пиджаки, мы с Георгием вышли на свежий воз­дух. Ярко светила луна. Ночь была прохладной. Мы снова спустились к берегу. Спокойно и величаво несла свои воды Свирь. Лунная дорожка пролегала прямо по ее середине. Там, ближе к Кандалакшскому заливу, в Свирь вошел ка­кой-то теплоход.

– Это, наверное, тот туристский теплоход, о котором се­годня говорил Анатолий Львович, – сказал я Георгию, ука­зывая в темноту.

– Как он красив ночью в тысячах огней, – ответил он и добавил: – Если бы там, где погиб Ампар и его друзья, стоял обелиск, туристы слушали бы сейчас экскурсовода. И это было бы справедливо.

– Думаю, что так оно и будет, – ответил я.

.. .От множества воронок на побережье буквально некуда было ступить. Бесконечной чередой тянулись траншеи и око­пы. Хоть и силится время сгладить шрамы земли, но тщет­но– так глубоки эти раны. Может быть, густой лес, подняв­шийся вокруг, со временем скроет их от людского взора, но кто в силах залечить раны, оставшиеся в душах и .сердцах живущих?

* * *

На закате второго дня мы вернулись в Ленинград. Нико­лай Семенович пригласил нас домой отдохнуть с дороги. Мне хотелось поговорить с Анной Матвеевной – вдруг ей есть что добавить, к этой истории. Мы с ней уже были знакомы. Накануне утром, когда мы заезжали за Николаем Семено­вичем, она вышла к нам вместе с мужем.

После некоторых колебаний мы пошли за хозяином. На­верное, она слышала наш разговор, и поэтому, как только мы поднялись, двери распахнулись.

– Вернулись, туристы, – с улыбкой встретила она нас.

– Вернулись, вернулись, если принимаешь, – глухо про­бурчал Николай Семенович.

– Отчего же не принять-то,–ответила она и проводила нас в гостиную. Стол был уже накрыт, тут же стоял самовар.

– Анна Матвеевна, – обратился я к ней, как только все расселись. – О том, где мы были, что видели и что слышали, Николай Семенович расскажет вам попозже. Сейчас мы все, признаться, подустали. Поэтому у меня к вам будет несколь­ко вопросов, и если вы будете так любезны на них ответить, буду вам чрезвычайно признателен. Раз вы во время войны были санитаркой в 719-м стрелковом полку, вам, вероятно, доводилось видеть Ампара. Вы его хорошо знали?

– Очень хорошо! Помню, какой ужас охватил нас, когда мы узнали о его гибели. Лучшие разведчики погибли, какие это были парни! А как радушно нас принимали! Ампар был главным заводилой. И трудно тогда было поверить, что эти люди только вчера смерти в лицо смотрели, что они вообще имеют какое-то отношение к войне. Не забуду, как Ампар первым срывался с места и уступал его, когда кто-нибудь по­сторонний заходил к ним. Я всегда удивлялась непосредствен­ности и простоте человека, проявлявшего такой героизм, тем более что его имя не сходило у нас с уст.

– Анна, ты не помнишь, не было ли у него девушки? – спросил Николай Семенович. – Это ты должна знать лучше, чем кто-либо.

– Там, было много хорошеньких девушек, но я ни разу не видела и не слышала, чтобы; он ухаживал за кем-нибудь из них. Просто непонятно и потому удивительно, что такой интересный парень не ухаживал ни за кем. Девушки же, наоборот, с ума сходили по нему. Трудно описать, что с ними творилось, когда он погиб. Я увидела, как наши девушки бегут куда-то сломя голову. Я поинтересовалась, что с ними, и мне сказали, что погибли наши разведчики; Я тоже в сле­зах побежала за ними. Они готовы были буквально растер­зать Николая Семеновича, допытываясь у него, как могло случиться, что погибли все наши лучшие разведчики, и как он может сидеть спокойно, когда враг глумится над их те­лами. А он, весь бледный, устремив на них помутневший, невидящий взгляд, отвечал: «Это моя вина, я пишу рапорт, я несу ответственность за случившееся».

До сих пор они стоят у меня перед глазами, продолжа­ла Анна Матвеевна. – Все молодые, веселые, жизнерадостные ребята. Мне очень нравилось, когда они пели. Я каждый день просила их что-нибудь спеть. Одну из песен я запомнила,– и Анна Матвеевна тихо запела:

Помнишь комнатку,

да ту уютную,

где мы сидели

с тобой вдвоем?

Твои я губы

да целовала

и назвала тебя

«мой дорогой»...

Это была их любимая песня. Была у них еще одна, длин­ная такая. Я вспомнила о ней', потому что недавно слышала ее по радио. Хотела зависать на магнитофон да не успела. Слов не помню, но речь там вот о чём. У матери на войне погибло пятеро сыновей. Мать спрашивает у шестого: «И ты, мой младшенький, Андрюшенька, один ты у меня остался, да тоже собрался на войну?» Это песня – причитание.

 Анна Матвеевна, вы не помните его по имени? – спро­сил я немного погодя.

– Мы звали его Володей. Когда Анатолий Львович рас­сказал нам, что вы интересуетесь его судьбой, я сразу на­писала письмо в Кировек моей .фронтовой подруге Елене Фо­киной. Вчера, когда я проводила вас и вернулась, она мне позвонила и подтвердила, что его звали Володей. Лена тоже очень хорошо знала Ампара. Вот ее адрес, – сказала она и протянула мне бумажку. – Напишите ей, может, она еще что-нибудь вспомнит.

Так я и сделал.

* * *

Недели через две на мое письмо пришел ответ из Кировска. В нем говорилось:

«Получила Ваше письмо, спасибо. Святой долг всех нас, оставшихся в живых – хранить память о тех, кто не дожил до наших дней. Попробую изложить все, что помню об Ампаре. Светлый образ таких парней – героев всегда должен храниться в нашей памяти, словно они живы и находятся рядом с нами...

На фронт я ушла добровольцем. Мне тогда только что исполнилось шестнадцать лет. Командир медсанбата 67-й стрелковой дивизии наотрез отказался зачислить меня в ба­тальон, сказав при этом, что мое дело – сидеть дома и играть в куклы, а не на войну идти. Я была очень худая, и никто мне не давал даже моих лет. Но я настолько извела их сво­ими настойчивыми просьбами, что они в конце концов со­гласились принять меня. Подписали мое заявление и напра­вили меня в 719-й стрелковый полк. Там в медсанчасти я и начала свою службу. Через некоторое время я узнала, что в полковой разведке воюет Володя Макаров. Я была неопи­суемо рада этому, так как с, Володей мы были земляки, жили на одной улице, учились в одной школе и нравились друг другу. Это взаимное наше чувство еще больше окрепло здесь, на фронте. Володя познакомил меня со всеми развед­чиками полка. Особенно дороги мне стали его близкие друзья. Они всегда держались втроем и ели, как говорится, из одного котелка – Володя Макаров, Дима Васильев, Во­лодя Ампар. Имя Володя очень нравилось Ампару, поэтому мы все называли его Володей. Его настоящего имени никто не знал. Мы думали, Ампар – это его кличка. Ампар был высок, смуглолиц, красивой наружности, с большими добрыми глазами, словом, был очень привлекателен. В то же время это был смелый, решительный, находчивый разведчик. С друзьями был очень мягким, доброжелательным. К девуш­кам относился с большим уважением. Горе было тому, кто отозвался бы о них непочтительно в его присутствии...

Ни одно трудное и сложное задание не приводилось в исполнение без участия Ампара. Захват особого «языка» все­гда поручался группе разведчиков в составе: Ампар, Мака­ров, Васильев. Остальные почти всегда были в резерве.

Все в нашем полку – от простого солдата до команди­ров– уважали и ценили Ампара и как разведчика, и как человека…

Не знаю, любил ли он кого-нибудь до войны, но на фрон­те он любил одну девушку глубокой, но тайной любовью.

Однажды перед выходом в разведку Володя Макаров пришел ко мне и протянул какое-то письмо. Вскрываю и чи­таю: почерк Макарова, а говорит со мной Ампар.

– Что это значит? – спросила я в гневе.

– Ампар решил объясниться тебе в любви, – ответил Макаров.

– Но ведь это твой почерк?

– Да, писал я, потому что Ампару трудно писать по-рус­ски, он попросил это сделать меня, только все слова при­надлежат ему.

– Ты что, не сказал ему о наших с тобой отношениях? Что ты плетешь? – набросилась я на него.

– Пойми, Лена, – начал успокаивать он меня. – Мы сей­час идем на тот берег с очень трудным заданием. Я не мог в такой момент огорчить его. Ты садись и ответь ему так, чтобы тоже не огорчить. А там, если вернемся живыми, что-нибудь придумаем.

Поначалу я растерялась, но, хорошенько подумав над тем, что сказал мне Макаров, села и написала Ампару о своем добром отношении к нему, напутствовала его в дорогу и так далее. И подписалась: «Твоя сестричка». Он часто на­зывал девушек «сестричками». Я надеялась, что он поймет меня.

Они вернулись, тогда невредимыми, выполнив задание. И после того каждый раз, когда Макаров приносил мне пись­мо от Ампара, свои ответы я непременно подписывала: «Твоя сестричка»...

Однажды прошел слух, что нашу часть должны передис­лоцировать на север. Как раз в это время погибли наши полковые разведчики – Володя Ампар, Дима Васильев, Же­ня Захаров и другие. Для нас это было всеобщей и невос­полнимой утратой, Володя Макаров переживал, пожалуй, больше всех – одним разом он потерял всех самых близких друзей. С тех пор ни одна наша встреча не обходилась без воспоминаний об Ампаре....

Однажды мы шли с донесением из штаба нашей разведки и вдруг попали в засаду. Была жестокая схватка. Наш ко­мандир Карнопелов Николай Семенович был тяжело ранен, никто не думал, что он выживет. Там погиб и первый фрон­товой друг Ампара Володя Макаров...

Как ветеран войны, где бы я ни была – у пионеров или в трудовом коллективе, рассказывая молодежи о войне – еще ни разу не обошла вниманием память об Ампаре и его боевых друзьях.

Ампар никогда не рассказывал о себе, не любил хва­статься. Напротив – шутка, юмор были неотъемлемой частью его характера. Рассказывая, он так приукрашивал сюжет, что все покатывались со смеху. Я никогда не слышала, чтобы он пел, зато- в танце ему равных не было. Особенно он любил свой национальный танец. После удачной разведки я часто видела его в вихре стремительной пляски...

Вот таким я знала Ампара. Если хотите побольше узнать о нем, познакомиться с документами – пишите в Подольск. Наверняка в Подольском архиве есть какие-нибудь докумен­ты о нём.

У меня к Вам большая просьба – передайте горячий при­вет семье Ампара, его братьям, сестрам. Передайте им от меня, что он не без вести пропал. Пусть они не сомневаются, что их брат, сын абхазского народа, не посрамил своей Ро­дины и своего народа. Пусть они знают, что он сложил го­лову на берегу реки Свирь, на поле брани, за великую сво­боду!

С уважением, Елена Никаноровна Никитина-Фокина».

* * *

Не дождавшись ответа на запрос в Подольск, я собрался и поехал туда сам…

Было утро. У входа в приемную Центрального архива Министерства обороны СССР было много народу. Здесь мож­но было увидеть еле державшегося на ногах старика-инва-лида, встретить сгорбленную, до сих пор носящую траур мать. Она пришла сюда в надежде что-нибудь узнать о своем единственном сыне. Была здесь, и сестра, которая в ожида­нии возвращения брата взвалила все бремя хозяйства на свои молодые, плечи, чтобы сохранить его домашний очаг, да так и состарилась, не выйдя замуж. Вот мужчина, вырос­ший без родителей, но всю сознательную жизнь посвятивший поиску самых близких людей... Их лица забыть невозможно. Сколько горя, надежд, радости и разочарований перепле­таются и сталкиваются здесь!

Пришел и мой черед. За двумя столиками сидели двое немолодых мужчин. Я сел напротив освободившегося майора. Он просмотрел протянутый мною лист бумаги.

 – Ничем не могу помочь. Во-первых, не указано его звание, год рождения, во-вторых, даты вручения наград тоже не указаны.

Поняв, что так просто я не собираюсь уходить, майор пояснил:

 – Не хочу вас обманывать: если мы отправим запрос, не оформленный должным образом, to те, кому он адресован, искать ничего не станут. Это напрасная трата времени. Вам ведь нужны документы о близком человеке?

 – Нет, он мне вовсе не родственник! – вырвалось у меня.

 – Ну, тогда тем более. Мы здесь обслуживаем в основ­ном родственников и близких погибших.

 – Товарищ майор, прошу понять меня, – сказал я и по­чувствовал в своем голосе жалобные нотки. – Он не род­ственник мне. В Ленинграде мне довелось случайно услышать о нем от его однополчан. Я сам взялся за поиски, никто мне этого не поручай. По рассказам тех, кто его знал, это был настоящий парень, и погиб он как герой. Хочу написать о нем статью, чтобы хоть что-нибудь осталось о нем. Но для публикации нужны официальные документы. Пожалуйста, по­могите хоть чем-нибудь.

Пока я говорил, он спокойно слушал меня, потом, нахму­рив брови, спросил: – Временем располагаете? Слабенькая надежда забрезжила в душе.

 – Если будет, что-нибудь дельное – не посчитаюсь со вре­менем.

 – Раз так, я подскажу, что вам делать. Попытайте счастья. Вот возьмите этот телефон, – он протянул мне бу­мажку с номером телефона, – и скорее поезжайте в Москву. Когда будете на месте, позвоните по этому телефону. Как поднимут трубку, вы твердо и уверенно доложите о человеке, которого разыскиваете: фамилию, если знаете, имя и отче­ство – совсем хорошо, узнайте, когда погиб, в каком звании был, какие награды имел, когда он их получил, словом – спросите обо всем. Если получите ответ – запомните все и возвращайтесь сюда. Не застанете меня – запишите все, что удалось выяснить и передайте секретарю. Зовут меня Сте­пан Евдокимович Максаев. Да, чуть не забыл – укажите и свой адрес. До свидания...

Уже на другой день я сидел в поезде Подольск – Москва, и всю дорогу меня не покидало хорошее настроение и пред­вкушение успеха...

* * *

Через месяц из Подольска пришло письмо. Вскрыв его, я обнаружил документы и записку. С волнением прочел: «Высылаю Вам документы об Ампаре. Если понадобится еще что-нибудь, сообщите. Максаев Степан Евдокимович».

Я отложил записку и стал внимательно читать первый документ: «Сообщаем точное содержание документа, в кото­ром указано, что приказом 0174/В по 67-й стрелковой диви­зии от 21 октября 1943 года Ампар М. К. награжден орденом Красной Звезды».

«Ампар Мирод Когович, – говорилось в другом докумен­те, – красноармеец, разведчик взвода пехоты 719-го полка 67-й стрелковой дивизии, родился в 1914 году в Абхазии, аб­хаз, проходящий службу в рядах Красной Армии с 27 июня 1941 года, беспартийной, участник сражений Великой Оте­чественной войны у берегов рек Тулокса и Свирь, 2 февраля 1942 г. был дважды легко ранен, за успешное проведение боевого задания в 1942 г. награжден медалью «За отвагу».

За время нахождения в обороне на берегу реки Свирь товарищ Ампар провел 25 боевых операций, при этом ка­ждый раз переправляясь через, реку Свирь вплавь и углуб­ляясь во вражеский тыл. Выполняя боевое задание 16 и 17 сентября 1943 г., он в течение 24 часов находился в рас­положении вражеских позиций и, возвращаясь, доставил очень ценные сведения.

В ночь с 19 на 20 октября 1943 г., во время боевой опе­рации по захвату в плен контрольного «языка», проявил не­имоверную храбрость, терпение, находчивость и решитель­ность при захвате в плен вражеского офицера. Товарищ Ам­пар лично взял его в плен и, связав, доставил к лодке... Начальник хранилища архива майор Лоншаков».

Вскоре пришло еще одно письмо из Подольска: «Разведчик 719-го полка 67-й стрелковой дивизии ефрей­тор Ампар Мирод Когович, уроженец Абхазской АССР, 1914 года рождения, погиб 21 января 1944 г. (место захоро­нения не установлено).

Заместитель начальника отдела Алексеев».

* * *

.. .Перейдя Невский проспект, я пошел в сторону желез­нодорожных касс на канале Грибоедова. Вдруг ни с того ни с сего мне вспомнился один знакомый земляк, который давно живет здесь. Не успел я сделать и пяти шагов – смот­рю, навстречу идет тот самый, кого я только что вспомнил. Я был поражен...

 – Телепатия, – вырвалось у меня, едва мы успели об­няться.

 – Почему? – удивленно спросил он.

Я рассказал ему, что было со мной несколько мгновений назад.

 – Да-а, дорогой, мир полон неожиданностей, – сказал он, взяв меня под руку и отведя в сторонку от прохожих, – вот недавно со мной был такой случай. Захотелось мне съездить с коллегами куда-нибудь на экскурсию. Решили от­правиться на Ладожское озеро. Поехали с ночевкой на три дня. Ехали мы вдоль Свири и в полдень устроили привал в Лодейном Поле. Там совсем недалеко от города на холмике есть обелиск над братской могилой. Пока экскурсовод расска­зывал о подвигах народа, не давшего врагу прорвать оборону, я подошел к обелиску и стал читать фамилии, высеченные на постаменте. Я всегда так делаю, когда бываю на таких свя­щенных местах. Во-первых, это дань уважения к тем, кто пал за свободу человечества, а, во-вторых, у моей матери в 1937-м и во время Великой Отечественной много братьев и племян­ников погибло и пропало без вести. Она об этом часто рас­сказывает, когда я бываю на юге. Где бы я ни был – всегда глаз и ухо держу востро. Чем черт не шутит – авось удастся найти хоть кого-то из них и обрадовать бедную мою маму... Вдруг, представляешь, вижу: «Ампар М. К.»...

 – Какая удача! – перебил я его. – Я ведь, милый Игорь, долго искал именно этот памятник.

 – Как? – удивился он.

И я рассказал ему все, как было.

Дело кончилось тем, что мы оба отложили поездку в Аб­хазию.

На другой день мы проносились мимо уже знакомых нам деревень, опять вчетвером. Правда, на сей раз не было Ни­колая Семеновича – он приболел...

 – Ума не приложу, как я мог не найти этой могилы. Бывал же я там не раз, и никто даже не намекнул мне об этом, – досадовал Анатолий Львович.

 – Ведь год назад мы с вами были в Лодейном Поле и ничего подобного не подозревали, – вставил Георгий.

– Да, действительно, я все огорчался, что никто не вспо­минает о событиях тех времен, о героях – и вот тебе раз, – не унимался он.

 – Дорогой Анатолий Львович, – обратился я, чувствуя, как ему было обидно, – всему свое время. Слава Богу, что нашелся памятник и, самое главное, люди не забыли поза­ботиться о нем...

…Мы остановились неподалеку от могилы. Когда вышли из машины, я почувствовал, как бьется сердце. По лицам друзей чувствовалось, что и они взволнованы. Игорь накло­нился и бережно положил букет алых роз у подножия обе­лиска. После минуты молчания Анатолий Львович откупорил бутылку шампанского, разлил по стаканам и, устремив влаж­ные глаза к могиле, произнес:

 – За вас, дорогие мои, за упокой ваших светлых душ... На мгновение наступила тишина. И Свирь несла свои воды с грустью и присущим ей таинственным молчанием.

1985 г.

Парад Победы в Москве 1945 г.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ 1996

По заказу Санкт-Петербургского Абхазского общества «АПСНЫ», Спонсор Игорь ЦЫМЦБА

Член Союза журналистов СССР Боча Аджинджал пове­ствует о подвигах легендарного разведчика-абхаза, героически отдавшего свою жизнь, защищая блокадный Ленинград. Повесть была опубликована в журнале «Алашара» («Свет») в 1985 г.